20:57 

Художник

Espada-hime
Название: Художник
Автор: Damonistic
Жанр: чуть ангстовый джен
Рейтинг: PG
От автора: за идею спасибо прекрасному самураю, правда, раскурила я ее все равно по-своему) Ну уж не могла удержаться, прости^^
И да, я думаю, этот текст вполне мог бы называться "Artist of the life", хотя в эту фразу я вкладывала другой смысл)

- Если хотите, я нарисую вас.
В ответ – невнятный хрип из легких и откровенно непонимающий взгляд.
- Я могу нарисовать ваш портрет, если захотите, - повторяет. – Самый искренний ваш портрет, самый реальный. Я могу. Хотите?
Болезненный блеск и ожесточение в глазах.
Спрашивавший вздыхает.
- Я позову лекаря, если будет угодно. Я, конечно, тоже немного разбираюсь в травах…
Одобрение.

Художник всегда тактичен. Он спрашивает осторожно и учитывает каждое желание человека, с которым говорит. Он разговаривает вежливо, хотя не всем он нравится – из-за капюшона не слишком видно лицо. Художник всегда носит темную накидку, и она скрывает его. Видно только улыбку, но никто не может понять, добрая она, или…
У него хрупкое телосложение, это видно даже под накидкой. Художник словно бы состоит из набора ломаных линий, и, что странно, двигаются эти линии с поразительной грацией.
Он идет по городу. Он идет по полю битвы. Он спрашивает.
У него всегда с собой кисти, складной мольберт и набор бумаги. Не холсты, куда уж там…плотная бумага. И краски. Он таскает все это за спиной, на ремнях.
На него косятся непонятливо. Никто не видел у него оружия – но художник как-то оставался неприкосновенным каждый раз, когда приходил к умирающим.
Поговаривают, что он и не человек вовсе.

На белую бумагу росчерками ложатся карандашные линии.
- Что рисуешь? – звонкий голос над ухом.
- Не видно? Пейзаж, - он чуть поводит плечом, выражая недовольство.
- О! И правда… - обладательница голоса склоняется над листом, с интересом рассматривая. Вернее, с долей недоумения.
- А что удивительного-то? – он отдергивает альбом с зарисовкой в сторону. – И вообще, незаконченную работу не показывают.
- Злой ты, братик.
- Уж какой есть, - губы невольно кривит улыбка. И девочка, вроде и приставучая, но любимая его сестра, заметив ее, тоже улыбается.
- Дорисовывай давай.

В вечернем городе есть что-то странное. Что-то, от чего становится не по себе простому жителю. По вечернему городу вполне могут бродить убийцы из гильдии…или бандиты какие.
Художник, впрочем, не боялся. Или не подавал виду. Он неторопливо шел по улицам, освещая свой путь фонарем. Светило не сильно, но хоть что-то.
Людей на улицах почти не было. Кому придет в голову казать свой нос из дому в такое время?
А сестра дома, спит. Видит сны, и, наверное, красочные.
Он идет, чуть придерживая сумку с кистями и красками. Почти бесполезно при самообороне…хотя кому придет в голову нападать на него?
Словно бы шепчутся голоса за закрытыми дверьми: «Смотрите, смотрите, это он! Тот самый призрак, что рисует портреты умирающих! Видели его?»
Он идет, пока не выходит к небольшой полянке, спрятанной за одним питейным заведением. В свете фонаря видно, что трава здесь вся в брызгах крови.
А около дерева, словно бы привалившись к нему – тот самый умирающий. Мужчина, не самый молодой, с глубокими порезами на теле. Явно от клинка с длинным лезвием…кому-то неймется.
Художник присаживается перед умирающим мужчиной. Не слишком близко, но ему кажется, что он слышит стук сердца того.
Затухающий стук сердца.
- Если хотите, я нарисую вас, - чуть ли не шепотом.
Глаза мужчины приоткрываются. Они словно затянуты туманом.
- Рис-совать? – тянет он. – Зачем…
- Я могу нарисовать ваш портрет, если захотите. Самый искренний ваш портрет, самый реальный. Хотите? Как память о вас.
- Нечего об мне помнить, - доносится сквозь кашель. И полубезумная улыбка на разбитом лице: - Мальчик, да ты хоть знаешь, кто я?
- Ваше прошлое не имеет значения сейчас. Вы умираете, - мягко отвечает художник. - Я мог бы предложить вам помощь, но тут уже не поможешь…я немного разбираюсь в медицине. Поэтому я предлагаю вам память.
Мужчина криво усмехается, и с губ стекает струйка крови. Течет по шее и закатывается за ворот распахнутой рубахи, смешиваясь с другими.
- Сказал же, мальчик…нечего меня помнить. Это оч-чень… - он хрипит и снова кашляет. – Оставь, мальчик.
Художник пристально глядит на него, а затем прислоняется к дереву рядом. Он уже не смотрит на мужчину, он не смотрит на свет, идущий от фонаря.
Там, куда он смотрит – только небо. И белая-белая луна.

В военной гильдии посмотрели косо. Художник им был явно не нужен. Глава гильдии в принципе не понимал, зачем юноше было нужно столь странное занятие. Как он выразился, «сидел бы ты себе смирненько, яблочки мертвые рисовал…».
По его словам, в военных походах никак не могло быть настолько беззащитных гражданских. На слова в духе «я не беззащитен» он лишь отмахнулся, а вот «я понимаю кое-что в медицине» было встречено уже с кое-каким энтузиазмом. Медиков никогда не хватало.
Спустя еще час и пару кружек чего-то приятного на вкус глава согласился на самое странное из всего, что когда-либо случалось в его жизни.
Он принял в отряд художника.

Тень, бродящая по городу, известности своей не потеряла, однако пугать жителей своим видом перестала. Капюшон юноша снимать отказался наотрез, равно как и отказался называться по имени. Бойцы лишь пожали плечами непонимающе – столь странные ритуалы оставались выше их понимания. Да и кому понравится, когда к нему подходят и вкрадчиво произносят настолько оригинальный вопрос?..
Впрочем, были и люди, которые соглашались. И тогда весь отряд, мигрирующий от задания к заданию, собирался около художнической палатки посмотреть на новую картину. Пока он рисовал, его никто не трогал – «незаконченное не показывают» - только и видно было черные пряди волос, скрывавшие лицо склонившегося творца. Потом картина показывалась умирающему – да, рисовалась она быстро – а затем…
Словом, после того, как отряд смотрел на картины, им резко отбивало желание задавать вопросы про странные ритуалы. Они как-то внезапно дружно решали оставить все как есть – а дружески потрепать по плечу и без имени можно.
Людей, способных еще выжить, художник исправно лечил.

Комната была насквозь пропитана запахом спирта. Свет пробивался в окно и играл на множестве бутылочек, аккуратно стоящих на полках.
Свет падал на хозяина бутылочек, сгорбившись, сидящего в кресле и поглаживающего исправно мурчащего кота.
- В отряд, говоришь, приняли?
- Еще бы нет…
- И что ты там будешь делать? – насмешливо. – Кисточками врагов протыкать?
- Официально я медик.
- Медик? Ты? – хозяин схватился за голову. – Бог ты мой, что ж ты сразу не сказал…я и не думал, что… Да что, что ты там знаешь для такой должности?!
- Вы рассказывали мне когда-то о целебных травках, - юноша смущенно склонил голову.
- Я рассказывал?.. Ох черт, позор на мои седины! Кто ж подумал бы, что ты всерьез это воспримешь. Нет уж, не пойдет так.
- А вы можете рассказать что посерьезнее?
Хозяин выдохнул, попытавшись выдохом выразить глубину всего своего негодования. Он еще посопел немного, а затем решительно сказал, выпрямляясь:
- Либо ты уходишь из отряда и не порочишь мое – ну кто бы подумал! – имя, либо ты покорно учишься! Господи, чему, ну чему я обучу тебя за такой краткий срок?.. Когда там ближайшее задание?
- Через пять дней выступаем урегулировать бунт в…
- Пять дней, пять дней!.. Ну что ты скажешь, а?
- Я буду учиться, - художник вновь чуть склонил голову, выражая смирение. Уголки его губ были приподняты.

Он почти привык.
Стук шагов по мостовой, шорох бумаги и шуршание кисточки, ругань и разговоры соотрядовцев – все это складывалось в своеобразный ритм.
По возвращению его ждали сестра и невольный учитель.
Каждую ночь он покидал тех, с кем был до сих пор. Он уже не брал ни кисти, ни мольберта – хватало и альбома с карандашом. Затем он одевался, завязывал шнур на капюшоне и выходил из дому…с места проживания.
Он старался как можно тише идти между домов. Он скользил по переулкам, не задерживаясь при приближении огней стражников, курсирующих по улицам. Он выходил за пределы жилой части города и поднимался на ближайшую возвышенность.
Оттуда были видны флаги гильдий, развевающиеся на ночном ветру. Видны огоньки домов. Видны люди, до сих пор не спящие. И без разницы, какой город, везде это одинаково…
И луна везде одинакова, думал художник.
И тогда он садился и начинал рисовать.

- Что там, война случилась?
- Да нет, кажется…
- Напали на нас, как же!
- Но напали ведь! Кто, кто на страже стоял?
- Перебили всех…
Разговоры, разговоры – они слышались справа и слева, словно бы везде. Разговоры заполняли пространство и немного сбивали сосредоточенность. Юноша мрачно надвигал капюшон на лицо и двигался по полуразрушенной деревеньке, подвергшейся нападению неясных воителей. Вроде как уже третья…
Это не его дело, конечно, но он не знает, хочет ли, чтобы это продолжалось.
С одной стороны, люди выживут.
С другой стороны, все это может лечь в его рисунок.
И он заходит в разбитый дом через обломки калитки; каменная крошка рассыпана по всему дворику. Кажется, воителям помогал кто-то сильный. Или они сами...но чем можно раскрошить такие твердые стены?
Семья раскидана по всему дому. Каждого взрыв – похоже на то – застал на своем месте.
Они мертвы, констатирует про себя художник. Все мертвы, кроме их, кажется, бабушки.
Художник не предается мыслям о людях. Он видит, что помочь ей уже нечем, и глаза загораются в предвкушении своего дела. Сердце болезненно отзывается в груди, и художник передергивает плечами, недовольный собой.
Он спокоен. Он, как всегда, спокоен. Это его долг – быть спокойным.
Как ангел с черными крыльями, скрывающими своей тенью лицо, он подходит к старой женщине и слегка теребит ее за плечо. Взгляд женщины пытается сфокусироваться на потревожившем. Когда ей удается сделать это, она пытается открыть рот.
Изо рта не доносится ни звука. Только свист воздуха, выходящего из легких.
Отчаяние в глазах старушки – и художник садится перед ней.
- Если хотите, я нарисую вас, - говорит он ласково. - Самый искренний ваш портрет, самый реальный. Я могу. Хотите?
В глазах словно читается: «Ну на кой он мне?». Хотя, возможно, женщина и не понимает его вовсе.
- Память о вас… Пусть она останется. Хотите?
А в глазах уже идет обратный отсчет. Художник берет женщину за руку и улыбается.
- Что скажете?
Зрачки двигаются вправо-влево и снова останавливаются на его лице, скрытом капюшоном. Ресницы медленно опускаются и поднимаются – и тогда он спешно раскладывает мольберт. Он закрепляет на нем свою бумагу и берет в руки карандаш. Рука порхает над бумагой с удивительной скоростью, а затем карандаш сменяется на кисть. Кисти – руки и рисовальная – двигаются так, словно они одно целое.
Старушка закрывает глаза, но ее грудь все еще приподнимается время от времени. Время…время есть.
Как хорошо, что часы в этом доме разбиты вдребезги. Иначе было бы неприятно слышать еще и их отсчет.
…когда работа закончена, художник берет в руки картину и треплет женщину за плечо. Та открывает глаза с заметным усилием – и видит перед собой законченную работу.
Тишину нарушает только дыхание.
На картине – не старушка, но женщина, в которой она узнается. На ее лице – улыбка, а в волосах – веточка сирени, словно бы заботливо вставленная туда кем-то.
Женщина на картине улыбается, как живая, и умирающая вторит ей. Уголки губ чуть-чуть приподнимаются, прежде чем опасть навсегда.

Когда обратный отсчет совсем кончается, художник складывает свои принадлежности и снова надевает их на плечи и спину через ремни. Капюшон по-прежнему на его голове, хотя и немного сбился, приоткрывая черные волосы. Впрочем, глаз все равно не видно.
Блестеть они не должны.
Впереди еще целая деревня – а там и целая жизнь. А в ней - много жизней, и у каждой свой портрет. Не всегда портрет, конечно…
Он не будет задумываться. Призраку не положено, наверное. Хотя с каких-то пор он словно и перестал им быть... Неважно!
Художник выходит из дома и невольно улыбается. Его, кажется, ждут.

@темы: original, PG

URL
Комментарии
2011-11-15 в 21:46 

Flink_TH
Пожалуй, самое цельное, законченное и выразительное произведение из тех, что я пока что прочел из твоей подборки. Упоминание о гильдиях и общая атмосфера почему-то сразу проассоциировалась с Плоским Миром. Там время от времени попадались концепты подобные этому. Герой вышел закрытым, но в то же время общается с окружающим его миром в своем стиле, понять его проблематично, остается только пожать плечами, все-таки он делает невиданное доселе, и по-своему важное дело, и, кстати, можно задаться очень хорошим вопросом - а хотел бы читатель такой портрет. Я бы ни секунды не колебался.

   

О чем не расскажешь внукам

главная